Всё для победы, всё для армии |
|||
После ярмарки и визита мецената, закончившегося толкучкой, все собрались в шатре, посмотреть на выступление цирковой труппы "Всё для победы, всё для армии". Представление благотворительное, и все средства от него на армейские нужды. Дополнительно Эхом по костромским деревням пронеслись слухи о том что местные не оценили визита мецената и толкучку устроили. К вечеру все об этом говорили. История плавно обрастала всеми возможными небылицами и слухами. Дошло до того что один из покупателей, знакомый Лукиных, спрашивал у девушек в действительности ли была драка, что аж до поножовщины дошло или же нет? — Ну… вот нет! До такого уж не дошло. Потолкались, покричали, да… разошлись. Мы с Варенькой быстро ушли, тоже не многое видели. И хорошо. Пусть уж лучше так, чем как болтают. Она отдала завёрнутую в бумагу деревянную шкатулку. — Ваша покупка... На здоровье! Пусть ваша супруга останется довольной! Попрощавшись, она повернулась к сестрёнке, что также отпустила другого покупателя. Андрейка стоял в проходе и громко зазывал всех "полюбоваться на деревянные изделия Лукиных". Получалось у него это славно. Лоток не пустовал то и дело кто-то подходил и покупал игрушку, шкатулку, тарелку, ложку. Продали даже две резные рамы для картин и три зеркала. Всё проданное записывалось, деньги складывались в сундучок. И от этого шума, счёта, покупок, разговоров с покупателями и сестрой почти весь день на душе стало спокойнее и веселее. — Ух, сколько продали! — довольно сказала Тася, окидывая взглядом бумагу с проданным, — Каждый день тут так или только сегодня? Вопрос адресовался Варе. Тася-то тут гость редкий, всё в своей целебнице. Беженцев лечит и выхаживает. Только сегодня отпустили передохнуть и повидаться с родными. А Варя, должно быть, с первого дня ярмарки. Даже сейчас, стоя за лотком, она чувствовала себя гостьей, будто ненадолго вернулась в прежнюю жизнь. Артель роднее уже стала. Вот только у сестрички навряд ли бы хватило времени ответить. Ибо к лотку подошла маменька. Тася невольно выдохнула и улыбнулась. — Пришла вместо вас постоять, — молвила та, после приветствий и объятий, — Идите на цирк посмотрите. Когда ещё такое увидите? Артисты в наши лесные края редко заезжают… Тася кивнула и вопросительно глянула на сестричку: хочет ли пойти? Мамынька же, тем временем, уже бойко и фартук повязала, да стала спрашивать куда записывали проданное, где сундучок с деньгами, чем обедали и покупали ли что-нибудь себе? В отличие от утра день на ярмарке выдался насыщенный. Покупателей было столько, что Варя едва успевала. Вот зачем утром ворчала, мол, мало берут. У Андрейки по соседству тоже дела пошли. Продал он сам много,ма после обеда вместо него пришел отец, а сына отпустил отдохнуть. Мальчик недолго походил по ярмарке с Иванкой, который все думал о том, что может и ему хоть на пирожках заработать. Но то остались лишь слова. Пришла Катерина и Иванка увязался за ней. А Андрейка решил зазывать к лавку Дверных. Потому, что у лавки его отца народу было не протолкнуться. В какой-то миг Варя сама не заметила, как приготовилась к работе и уже довольно мастерски орудовала за прилавком. Даже Асе несколько советов дала. Конечно, ведь она здесь каждый день. Правда родители отправляли её в "пустое" время, когда людей было мало. Так и работать не сложно и всяких воров, да карманников мало. Они же обычно в толпе работают. Да и так они могли поделать что-то более нужное и вернуться к торговле, когда людей становилось больше. Вот это и хотела Варя сказать Асе. Что она, мол, обычно в такой толпе не работает. Так что раньше было не так. Но вот матушка подошла и предложила им пойти в цирк. Варя недовольно посмотрела на неё. Ну, вот какой цирк? Она же уже не ребенок! Однако всё же лучше, чем за прилавком стоять. Когда они всё рассказали и передали мамыньке всю торговлю, то направились в цирк.  ПРАСКОВЬЯ ВАСИЛЬЕВНА (МАТУШКА ПАРЕСКЕВА), 47 Дворянка, инокиня, незаконный маг - народник, знающая Внутреннего круга в "Асмодее" Война катится, подобно огненному шару, сметая и сжигая всё на своём пути. Полчища Бонапарта пока победным шествием шагают по России, и никак не получается остановить врага, погнать его за пределы родной страны. Крестники, сыновья подруги детства Таты, Павлуша и Петруша, храбро сражаются в действующей армии, пока целы, только каждый по паре раз легко ранен. Конечно, как любящая крёстная мать, Прасковья должна бы день и ночь молить Господа и здравии и благополучии каждый день рискующий собой крестников, но что уж там, разве Господь услышит молитву той, что давно якшается с нечистыми и практикует некромагию, да и даже в любом храме чувствует себя в последние время заметно неуютно? Нет уж, пусть лучше здоровье и удачу сыновьям вымаливает честная православная христианка Тата, да её муж, их-то молитвы скорее дойдут к Всевышнему. А дело Прасковьи невеликое - вот, хотя бы почувствовать от Вознесенского монастыря в огромной благотворительной ярмарке в глухом Заволжье с рукоделием, продуктами, да иными монастырскими товарами, чтобы все вырученные средства обитель передала на нужды армии и ополчения, как вклад в общее дело борьбы с явившимся на родную землю врагом. Вместе с Прасковьей на ярмарку в качестве помощниц отрядили и парочку послушниц непосредственно из обители, Лизавету да Наталью, бойких да смышлёных крестьянских девушек. И хорошо, с помощницами-то сподручнее, можно без страха отойти от прилавка с товарами хоть выпить чая, перекусить или просто размять немного ноги. Да и вообще, лишние молодые глаза не помешают, ярмарка ведь огромная, народа на ней великое множество, наверняка же шастают и мелкие воришки, которым стянуть что-то с прилавка в суете проще некуда, стоит лишь продавцу чуть зазеваться. А стянет такой воришка хоть вышитую скатерть или кружева, платить за сворованный товар тому, кто стоит за прилавком, из своего кармана, так что лучше уж заниматься торговлей втроём, так и вернее, и надёжнее. Тем более девушки в помощь даны хорошие, всё схватывают на лету, ворон не считают. К вечеру продано уже немело, выручка, сложенная в сундучок с надёжным замком, вполне себе добрая. Лизавета и Наталья, перекусив пирогами, да выпив горячего чая, возвращаются к лотку как раз когда народ постепенно от торговых рядов стягивается к поставленному заранее цирковому шатру в предвкушении представления от приехавших бродячих артистов. Отлично же, значит, можно сдать девушкам на время торговлю, а самой и пойти со всеми, посмотреть на цирковое представление. Пусть и, вроде бы, монахине не пристало смотреть на такие зрелища, а душа ведь просит снова вспомнить далёкие годы детства и юности, когда подобные цирковые представления были милее всего сердечку! Тем более, знакомых, кто мог бы рассказать в монастыре о том, что Прасковья с охотой смотрела цирковое представление, тут нет и взяться неоткуда, вообще-то. Девушкам-помощницам Прасковья, конечно, не объясняет, что желает посмотреть на циркачей, лишь негромко привычно наказывает: - Пойду часок прогуляюсь, а вы тут смотрите в четыре глаза, ворон не считайте, за товаром бдите! Всё проданное не забывайте записывать, с сундучка с выручкой глаз не спускайте. Вроде, много покупателей быть уже не должно, а всё же бдите, девоньки! Ох, и народа уже около циркового шатра! Хватит ли хоть на всех желающих билетов? К счастью, самой Прасковье хватает, и то уже хорошо. Внутри шатра ещё теснее, чем снаружи, хорошо хоть лавка для зрителей вполне удобная, достаточно широкая, не как узенькая жёрдочка. Правда, чуть душновато, от толпы-то набивающегося народа, но зато радует, что сама она пришла загодя, и разжилась билетом, пусть и потолкавшись в очереди за ним, и заняла довольно удобное место. К вечернему представлению всегда готовились особенно тщательно. Шатёр ставили ещё утром, но к вечеру для зрителей убирали внутри, проветривали, ставили скамейки, словом делали всё, чтобы господам было терпимо находится внутри шатра во время выступления. Хотя и понимали, что когда там будет много людей, то потом всё равно будет масса недовольных. Шесты для акробатов, канат между опорами и помост из досок ставили ещё утром, но вечером проверяли узлы, канаты - достаточно ли крепки. Потом ещё раз проверяли весь реквизит. Данила все свои вещи перекрещивал. Не смотря на все свои обиды, вера в Бога в нём была очень сильна. Переодевались либо за ширмой, либо в телеге. Словом, кто где место найдет. Пока Данила переодевался, дети уже в сотый раз пробежали по всему шатру. На арене изображали из себя циркачей. Сенька был суровым повелителем огня, а Ванька изображал дрессировщика. Старший делал это так артистично, что один из труппы в шутку предложил Даниле учить сына и потихоньку приобщать к выступлениям. На что мужчина ответил ему: Данилу снова одолели воспоминания о жизни в Кильце, пока он наносил себе грим. Перед ним лежали сажа, мел, красная охра, жир. Почти машинально он раскрашивал себе лицо и вспоминал о том, как жил с Натой первые годы. Вспоминал свои сомнения, опасения. Как родился Сенька и Данила побежал в барский дом навестить Нату и столкнулся у комнат прислуг с молодым барином. Вспомнил, как ругал себя за свои опасения и просил прощения у Господа за то, что усомнился в верности жены... Грим был почти готов, когда старший окликнул его и попросил забрать с арены детей. На улице начали приходить зрители и мальчики мешали. А потом он подошёл к остальным артистам. Старший давал последние наставления, решали, кто в этот раз будет собирать оплату и напоминал порядок номеров. Данила, как обычно прочитал короткую молитву.  Цыганка, артистка бродячего цирка, гимнастка, акробатка и эквилибристка, маг-народник Вечернее представление обещает быть абсолютно грандиозным, что неудивительно. Ярмарка же, народа толпа, а часто ли в такую глушь заезжают хоть какие-то бродячие труппы? Скорее всего, местные, кто не покидал родных мест, вообще и не видели толком цирка, так что любопытствующей публики в шатёр явно набьётся изрядно. Но это и хорошо, значит, прекрасная будет и выручка! Да, артистам из выручки не перепадёт ничего, всё, что удастся собрать, пойдёт как пожертвование на нужды армии и ополчения, чтобы поскорее выгнать Бонапарта с его полчищами прочь с русской земли, которую те топчут своими сапогами, но такая цель более чем благородная, с этим согласны все в труппе. Одно лишь плохо - переодеваться приходится наскоро, за держащейся только на честном слове ширмой, которую давно пора бы заменить на что-то поприличнее и понадёжнее. Ещё хорошо, что Сашка не лезет пытаться подсматривать, видимо, помнит, какая тяжёлая рука у Сони, ещё с прошлого раза, когда также сунулся за ширму в самый разгар переодевания цыганочки и хорошенько схлопотал по чересчур довольной физиономии за вопиющую наглость. Совсем рядом переодевается Любаша, девчушка парой лет младше Сони без всяких магических способностей, ассистентка в одном из номеров, смешливая и весёлая, как весенний ветерочек. Наконец управившись с пышной цветастой юбкой и кофтой, Соня тщательно расчёсывает вьющиеся чёрные волосы и надевает на голову венок из свежих полевых цветов, припасённый загодя. Ну вот, кажется, всё в порядке, к первому своему номеру она полностью готова! В сегодняшней программе и молодой цыганки, вообще-то, сразу 3 номера - песни с плясками под гитару Сашки, затем коронное выступление на канате, и номер на трапециях, но для последних двух номеров придётся переодеваться ещё раз, в широкой цыганской юбке канат и трапеции точно не покоришь, тут нужна более удобная одежда. А вот песни и пляски... Раньше, до недавнего времени, Соня и подыгрывала сама себе в этом номере на гитаре, благо, отлично знакома с этим инструментом, только с появлением в труппе Сашки, прирождённого гитариста, такого же как она сама цыгана, с радостью препоручила аккомпанирование на гитаре ему. И, кстати, где этот вечно пропадающий в самый нужный момент шебутной парнишка? Вот уж точно, старший недаром говорит, что у Сашки не ветер бродит в голове, а гуляет самый настоящий вихрь. О, вот и он, выскакивает, словно чёрт из табакерки, стоит только старшему строго поинтересоваться, а где носит молодого цыгана. Ещё и улыбается своей неизменной белозубой улыбкой и тихо шепчет Соне: - Ай, красавица, как же ты хороша, глаз не отвести! Подари поцелуй наудачу, Соня! Вот ещё, поцелуй ему, ну, какой же наглец! Раздражённо поводя плечом, Соня тут же переводит взгляд на мелко крестящегося Данилу-клоуну, немного нелюдимого, держащегося от всех прочих цирковых слегка отстранённо, но доброго и славного мужичка, и чуть улыбается: - Готов к выходу, Данила? Ни пуха ни пера, за мальчуганами я пригляжу, чтоб сидели на месте и не сбежали. И правда, один из мальцов ведь только весной уже сбегал, теперь за ними нужен глаз да глаз, ещё не хватало, чтоб мальчишки убежали куда-то здесь, в незнакомых местах, где искать их в случае чего будет непросто! А зрители, как видно в щёлочку занавеси, уже расселись на скамейках, и среди них явственно заметно фигура... Монахини? Что за чудеса, каким бы образом на цирковое представление занесло служительницу Господа? Церковь ведь, вообще-то, не одобряет цирк как явление. - Это мне чудится, или на втором ряду вон сидит монашка в чёрном? Прасковья Назарьева, Варвара Лукина "Чудная эта Варька," — подумала Тася, видя как та надула губы на предложение мамыньки пойти в цирк, — "Вот чего она дуется? Цирк — это ж весело так!" Тут же припомнились времена, когда она понимала сестричку очень хорошо, казалась самой любимой и самой родной. А сейчас уж не так. Всё ещё родная и любимая, да вот только меньше времени уже вместе проводят. Вон, Сеню не поделили даже ("А он, вон какой важный! Всё не разговаривает, делает вид словно мы не знакомы!"). В общем, не так уже всё как раньше. Вот от того, наверное, такие моменты вдвойне приятны и радостны. Тася так широко заулыбалась, поняв что всё недовольство закончилось лишь вариным лицом! Отказываться не стала! Они взялись за руки чтобы не потеряться в толпе, и пошли к шатру. Дорогой вспомнили про сломанную лошадку: И далее Тася невольно разом высказала всё что на душе: "Очнулась", верней, поняла что заговорилась, лишь только когда едва-едва не столкнулась лбом с чьей-то спиной. В самый последний момент шаг замедлила, да назад отступила. Только "ойкнула" негромко. А то так шла себе, вперёд смотрела, но ничего перед собой не видела и говорила. Бывает у неё подобное. Многие уж в артели и привыкли, шутят если синяк увидят, мол, что Тасенька, снова ходила и думала разом? Им чуть-чуть пришлось потоптаться на входе, слишком уж людей собралось много. Но давки как при меценате не было. Так что пропустили их вскоре. Тася задержалась, окинула взглядом свободные места на лавках, да подумала к кому сесть лучше? Надо же чтобы сосед был хороший, не толкался, не надоедал разговорами во время выступлений. Так, с одного взгляда, сложно решить, да попытаться стоит... Недолго подумав, она, сжав ладошку сестры, пошла туда где сидела монашка. В детстве их папенька в скит возил, где сестрички учились уму-разуму. Так к людям в таких одеяниях Тася по сей день тянулась, хоть и должна была по артельным правилам перестать молится, да крестик носить. Выступление должно было вот-вот начаться, даже шатёр занавесили и свечи гасить начали. В полумраке и присаживаясь рядом, она взглянула на соседку и тут же её узнала: Ох, что и говорить! Варя иногда и себя не понимала. И не могла понять, что же изменилось в ней. Те вещи, которые раньше радовали и веселили, теперь кажутся нелепыми. Да и дружба с ребятами изменилась. Раньше они просто вместе весело играли, а теперь что промеж них происходит? Поди разбери. Иванка вон с девицами гуляет, их на рыбалку водит. А раньше ходили все вместе на речку. И поиграют, и рыбку наловят. Но без Иванки идти не интересно. Он лучше всех них рыбу ловит. Зато Дашка вдруг в немую превращается при виде Иванки и двух слов связать не может. Зато вся аж кипит, когда его с девицами видит! И что теперь у них за забава? То Дашке слёзы вытирай, то Иванку защищай! Про Катерину вообще сказать нечего! Целыми днями говорит о том, как плохи деревенские мальчишки, а вот ей непременно нужен принц из далёких краёв. Пока только с Андрейкой по-прежнему весело - и поговорить можно о чём угодно и поспорить, и посмеяться. - А что в этом такого? - пожала плечами Варька в ответ сестре, - Правильно сделала, что не уступила! Нечего товар чужой ломать и вообще следить за детьми нужно! - Ась, осторожней! - воскликнула девочка, когда старшая сестра столкнулась с кем-то. В общем билеты купили, то есть просто заплатили за вход и зашли внутрь. К людям в монашеских одеяниях Варя тоже относилась хорошо, хоть и не с теплотой. Всё боялась, что снова начнут поучать. Даниле очень вредно стоять без дела. Очень часто во время ожидания накатывали мысли, воспоминания и всё такое прочее. Данила уже пока гримировался был не в самом спокойном состоянии, вспоминая свою жизнь в Кильце. Конечно же, сразу прийти в себя не получилось, да и мало у кого получится! Почти всегда, но в разных вариациях он задавал себе один и тот же вопрос: "А любила ли его Ната? Скучает ли по нему и детишкам? Или же живёт припеваючи со своим молодым барином и новым ребенком?". Вот всё это крутилось в голове, а между тем близился выход. Данила прочитал молитву, чтобы привести мысли, но не сильно помогло. Вид был, прямо скажем не для выступления. - Спасибо, - с трудом выдавил из себя Данила в ответ Соне, которая пожелала ему хорошего выступления. Но последние слова утонули во взрыве аплодисментов с арены. Последний раз выдохнув, Данила дёрнулся с места. Он вышел к зрителям со смешанными чувствами. Только что с ним говорила не ловкая баба, не насмешница, не женщина, которая зашла слишком близко. Это же была просто Соня. Соня, которую он видит каждый день. Вот теперь как будет? Стоит любой женщине подойти и просто поговорить, а он шарахается как битый пёс от палки. Но подумать о простой, неприятной правде придется после выступления: он всё ещё не способен видеть в женщине просто человека. Либо пустое место, мимо которого легче пройти. Либо угрозу, от которой надо держаться подальше. До нормального, спокойного взгляда ему было ещё далеко. Очень далеко. А сейчас он был клоуном. На утоптанный круг он уже выкатывал ведро — старое, обитое железом, с потёртой скобой. Публика ещё не успевала стихнуть после зазывал, как он спотыкался о собственные ноги и почти падал в пыль. Ведро должно было бы опрокинуться. Правда самый громкий смех начинался, когда Данила садился на край помоста и начинал плакать. Сначала тихо - плечи вздрагивали, лицо морщилось. А потом из глаз его били тонкие струйки, всё сильнее и сильнее, пока у ног не собиралась лужа. В последний момент вода подхватывала его и ставила на ноги. Затем Данила лишь улыбался, чуть устало, и лёгким движением собирал воду обратно в ведро. Поверхность становилась спокойной, как будто ничего не случилось. ПРАСКОВЬЯ ВАСИЛЬЕВНА (МАТУШКА ПАРЕСКЕВА), 47 Дворянка, инокиня, незаконный маг - народник, знающая Внутреннего круга в "Асмодее" Ну конечно, стоит только сесть и устроится поудобнее, как словно все разом начинают глазеть на Прасковью, как на великое чудо! Вот уж точно, монахиня среди зрителей на цирковом представлении для всех обывателей диво дивное, сродни тому как если бы в цирковой шатёр вдруг затесался экзотический слон. Хотя, разве же должно монашеское одеяние разом делает того, кто носит его, чуждым всему земному? Есть, есть перегибы в церковных традициях и правилах, и таковых немало. Недаром покойная тётушка всегда говорила, что православное духовенство и монахи часто смешны в своём желании строжайше следовать каждой строчке церковного канона, ни на шаг не отступная от него, лишь бы создать видимость собственной святости и непогрешимости.Вот та же мать Леонилия, игуменья, строга до невозможности, не попускает среди насельниц или послушниц никакого своевольства или чего похуже. А сама-то, как шепчутся по углам обители, как минимум дважды вытравляла детей, которых носила под сердцем, да и супруг её умер при очень странных обстоятельствах, таких, что впору задуматься, не было ли там отравления. Нет, сплетням Прасковья, конечно, не очень-то верит, но раз шепчутся, значит, не бывает дыму без огня, и там страннее то, что в обители мать-настоятельница ведёт себя как самая настоящая ханжа, будто сама и не грешила в жизни. Да в любой вере, наверное, так, все, кто служат Господу, желают казаться лучше, чем есть на самом деле, и не гнушаются для этого никаких средств. Это Прасковье, по сути, всё равно на церковные каноны и соблюдает их она только для видимости, чтобы не нарываться на огромные проблемы, а другие-то товарки по монастырской жизнь и правда ведь мечтают стать святыми, не иначе. Народа в шатре всё прибывает, кажется, скоро здесь и яблоку негде будет упасть. Всё, похоже, готово к началу представления, вот уже и погасли свечи. Рядом садятся для молодые девушки, рыженькие, чем-то похожие друг на друга, наверное, даже сёстры. Одеты скромно, но чисто, выглядят хорошо воспитанными, скорей всего купеческие дочки, на ярмарке же полным-полно купцов, многие и с семьями. Только почему одна из девушек кажется ей такой знакомой? Тоненькая, хрупкая, кажется, готова переломиться, глаза спокойные, не по годам мудрые. Стоп, конечно, зимняя ночь, кладбище! Ведь именно эту рыжую девушку она тогда спасла от налетевших бесов и так мило беседовала с ней за чаем с пирогами в трактире! Девушка тоже явно вспомнила Прасковью, искренне рада встрече. - Помню, как не помнить тебя, девонька! Ну, здравствуй, красавица, вот уже не думала, что так быстро снова свидимся. И правда, вторая рыжеволосая девушка её сестра. Только как будто робеет, наверное, побаивается нарваться на какие-нибудь нравоучения. Лицо Прасковьи трогает легкая улыбка: - А я так и подумала, очень уж вы похожи. Здравствуй, девонька, с сестрой твоей я вот знакома уже, теперь и с тобой познакомилась. Пока представление не началось, Таисья спешит задать ещё вопросы. Что ж, Прасковья и ответит, ей несложно. - На ярмарку приехала от своей обители, вот торгую всяким рукоделием, и какое сама вышивала, и чужим. Война же, и мы помочь нашей армии хотим, в стороне не остаёмся. А тем временем на импровизированной сцене появляется первый артист. И снова старый знакомый, да что ж за день такой сегодня? Это же тот самый парень, который забежал зимой в храм, спасаясь от погони, кажется, Данила. Точно, Данила, и как раз он упоминал, что выступает клоуном в цирке, и про то, что является народником. Кстати, как раз его фокусы с водой выглядят очень даже весело и забавно, значит, умеет использовать свои способности себе на благо. Тася так матушке обрадовалась, точнее тому что она оказалась той самой знакомой с петербуржского кладбища, что едва не забыла выступление смотреть. Варя, вот, нисколечко не заинтересовалась той, напротив, ей выступление подавай. А Тася-то глянула всего раз-два в сторону сцены, да и то одним глазком. Какие же они с сестричкой, всё-таки, разные! Сначала она слушала, верней, изо всех сил старалась услышать слова Прасковьи Васильевной. Ох-хо непросто же было это сделать в шуме, да гаме. Но позвать выйти из шатра не решилась, побоялась Варю одну оставлять. Но всё ж, как казалось, главное вняла: про то что приехала от обители рукодельем торговать. — Да, кто уж знал, матушка, — говорила Тася, изо всех сил стараясь перекрикивать смех в зале, — Что война будет так скоро?! Казалось, зимой всё спокойно, живи и радуйся, а тут те раз... Хотя, не Лукиной об этом рассуждать. Судила она исключительно по тому что сама видела и слышала, а тут, в заволжских лесах, не все новости доходят, не говоря уже о таких явлениях как мировая политика. Она глянула в сторону сцены, увидела рыдающего клоуна со спины, и вновь склонилась к уху знакомой из столицы. Только сейчас собиралась сказать о том, что надо бы говорить сейчас, когда шумно и никто, даже при большом желании не подслушает. — Вы, матушка Параскева, заходите к нам в Медвежью артель. У нас там сейчас хоть и народу всегда валом, но про вас я скажу тем кто на воротах, да предупрежу чтобы меня позвали. Я вас там с нашими магами познакомлю, всё покажу. За колдовство и ведьмовство поговорим. Чуть помолчав и подумав что же ещё надо бы сказать добавила: — Лучше ближе к вечеру приходите, наверно. Я посвободней буду, а то в целебнице сейчас не протолкнуться. А после... после заночевать у нас можете. Дабы по лесу по темноте не блуждать. В лесу-то тем кто не знает его и днём может быть опасно, а уж ночью подавно... И тут она вспомнила их разговор за пирогами, когда ей Параскева говорила почти тоже самое, но про своё кладбище. А теперь она, но про лес. Прямо не сказала, но в уме держала что не сколько страшно с пути сбиться, сколько с тамошними обитателями повстречаться: леший, вот, один чего стоит. Сколько путники про него сказывают? Уж если чугайстер встретиться, да танец предложит, то это ещё ладно. А если лихо или криксы? После такого чудо если живой-здоровой до дому доберёшься... - Ась, Ась... - подёргала Варя сестрицу за руку, указывая на арену, где клоун в глупом колпаке "воспитывал" воду, - как он так делает?.. Это он колдует? Да?! Как и ты? Но ответа не последовало потому, что Таисия была занята разговором со своей знакомой. Возможно, она даже не услышала слов Вари. Девочка вдруг очень явно (хоть и не в первый раз) ощутила себя маленькой. Возможно, слишком очевидно для стороннего наблюдателя, но не всё так просто. Она уже и прежде замечала, как Ася говорит с взрослыми — спокойно, без запинки, как будто имеет на это право. Как слушает её матушка — не одёргивая, не перебивая. Как батюшка не повышает голоса, а отвечает, будто перед ним не дочь, а равная. И вдруг стало странно. Будто между ними появилось что-то невидимое. Не ссора, не обида — расстояние. Раньше его не было. Раньше они могли смеяться над одним и тем же, шептаться по углам, делиться чем-то своим, тайным. А теперь Варя поймала себя на том, что возможно и не поделится уже с Асей самым сокровенным. Слова, которые раньше казались простыми, вдруг стали детскими. Неловкими. Она отвела взгляд. Ася также увлечённо говорила с — та же самая, родная, но в то же время… уже нет. Она сейчас была словно маменька, которая и прежде брала Варю с собой. Вдруг встречала знакомую и начинала с ней разговаривать, а девочка стояла рядом ждала, пока взрослые наговорятся и может вступить она. Ася была сейчас такая же, как маменька. В ней появилось что-то завершённое. Спокойствие, которого у Вари не было. Уверенность, которая не требовала доказательств. И это ранило. Потому что рядом с этим Варя вдруг ощутила себя… маленькой. Она украдкой посмотрела на Асю снова — уже внимательнее. На руки. На лицо. На то, как она говорила. И впервые увидела не просто сестру. Женщину. И в этом было что-то чужое. И пугающее. И обидное до боли. Потому что вдруг стало ясно: Ася живёт в мире, куда Варю ещё не пускают. И, может быть, именно поэтому он смотрит на неё так, а не на Варю. Мысль вспыхнула — резкая, как ожог. Варя резко отвернулась. В груди стало тесно, как будто там не хватало воздуха. Ей захотелось то ли доказать, то ли догнать, то ли… оттолкнуть всё это от себя. Гром аплодисментов был будто далеко. Она рассеяно проводила взглядом клоуна, впервые чувствуя не только обиду, но и страх. Страх, что может не успеть. | |||
| Пользователи, просматривающие эту тему: |
| 1 Гость(ей) |
Меню
