The disadvantages of beeing dead

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

The disadvantages of beeing dead

Шей-Ватхар, Нахкарсис ◦ ❖ ◦ 4906 год
Мецкэнетт Ксеф’Хаир, Томас Грей

Разговоры о жизни, смерти, и тех, кто застрял между.
Цена договорная.

Эпизод закрыт для других участников.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Сонный паралич – явление очень уж малоприятное. Просыпаться среди ночи в липком ужасе, не в силах пошевелить ничем, кроме глаз, ощущая, как воздух в комнате густеет от чьего-то чужого, злонамеренного присутствия… Отвратительный опыт.

Совершенно кошмарным его может сделать то, что стоит только наконец убедить себя, что этот сидящий в углу демон – не более, чем игра воображения и неверного света на куче скинутой на стул одежды, что его блестящие глаза – просто два блика на пуговицах, как вдруг он начинает двигаться.
И говорить.

— Это неприятно, правда? — ровный голос, бесстрастный тон, — Обнаруживать в своём доме незваного гостя. Вторженца. Стучите, прежде чем войдёте. Всё ведь так просто.

Существо утомлённо вздыхает.

— Неужели Традиции Вежливости стали значить так мало в нынешние ночи?

***

Невзирая на склонность некоторых вампиров с самоуничижительным кокетством называть себя паразитами, истинное их состояние куда ближе к роли бессмертных хищников. Их гипнотические обличья манят к себе добычу, их измененные вирусом тела и сознания позволяют при должном старании и умении отточить навык охоты до исключительного мастерства.
И хотя множество разных причин подталкивают этих проклятых созданий держаться вместе со своими сородичами, сбиваясь в стаи и кланы, каждый из них по своей натуре – хищник именно что одинокий, оседлый и территориальный, промысел которого заточен на выживание безо всякой помощи других представителей его расы.

А потому едва ли можно назвать удивительным, что всякий раз, когда эти существа неожиданно сталкиваются друг с другом, их природа диктует им два исхода: либо животный страх, либо беспощадная расправа ради защиты своей территории.

Именно второе горячее и ядовитое побуждение пульсировало в стылых жилах Мецкэнетт, когда, вернувшись к родным пенатам, она вдруг начала ощущать чей-то незнакомый след на орбите сознания. Ещё и так воровато мелькающий лишь на закате и исходе ночи – чужак явно понимал, что не должен был здесь находиться, и трусливо скрывался после дневного сна. Это значительно усложнило выслеживание.
Хотя и уберегло от совсем уж импульсивных поступков.

Долгие века сосуществования бессмертных позволили их взаимодействиям обрасти множеством ритуалов, призванных утихомиривать звериные порывы натуры. Первые ночи Ксеф’Хаир даже терпеливо ждала, что, может, неизвестный всё же наконец соизволит официально о себе заявить.

Но когда он на их территории ещё и неумело привлёк внимание смертных, конец благородному великодушию пришёл быстро.

***

Неизвестная поднимается, останавливаясь возле распахнутого настежь окна (абсолютно точно бывшего закрытым на рассвете). В лунном свете переливается алый шёлк и чёрный бархат дублета, вспыхивает серебро строгих контуров оторочки и играет тонкая филигрань на ножнах меча. Ночная гостья несомненно богата – и её состоятельность не единственное, чего стоило опасаться.

— Равнодушие и неуважение может и свойственно какому-нибудь гаэльскому сброду, но у нас это неприемлемо. Ты ведь осознавал это, когда прибыл сюда? Или не удосужил себя трудом изучить законы земель, которые решил посетить? Только прошу, не начинай плести, что собирался представиться как раз этой ночью. Времени у тебя было достаточно.

Выражение лица у неё остаётся обманчиво спокойным и даже почти скучающим. Эту работу ей исполнять не впервой. Вопрос только в том, закончится ли сегодняшняя ночь неприятным разговором или особо изысканной трапезой.

— Положим, непочтительность стерпеть ещё можно. Но вот начинать ещё и следить в чужих владениях, — эльфка неодобрительно качает головой и склоняется ближе, —- Что же? Что, по твоему разумению, должно будет остановить меня от использования Права на Уничтожение, дарованного по праву власти над этой землёй, скажи мне на милость?

Ему наконец дали возможность ответить.

[Томас Грей]

Началось всё с кофе. Горячего, дрянного, выплеснутого на собственные штаны, потому что напротив сидела очень красивая женщина, а Томас на секунду забыл, что руки у него всё ещё приделаны к телу и должны что-то делать. Он выругался, отшатнулся, едва не уронил стул. Женщина рассмеялась.

Де-лай-ла.

Имя произносилось легко. Позже выяснилось, что некоторые удобства начинаешь ценить, только когда их отнимут.

Она была красива той разновидностью красоты, после которой мужчина ещё долго убеждает себя, что всё под контролем. Промокал брюки салфеткой, стараясь не смотреть, как она пьёт, но всё равно смотрел: губы на кромке чашки, горло при глотке, ткань на груди при вдохе — как подросток, впервые увидевшим сиськи на голограмме. Ладони взмокли, сердце ухнуло в пах, а всё остальное перестало иметь значение.

Потом.

Сначала Ваэль. Работа прежде удовольствия - одно из правил, благодаря которым Томас до сих пор был жив.

Был.

Ха.

Ха-ха.

Теперь он возвращался мыслями к тому вечеру и понимал: всё пошло по пизде ровно потому, что думал он как раз о ней, а не о работе. Какая унизительная, но тем хуже - правдоподобная мысль. Томас плохо переносил собственные ошибки. Чужие хотя бы можно было презирать.

К настоящему моменту пролитый кофе и стояк на заказчицу казались счастливыми воспоминаниями.

Найти. Догнать. Убить. Прекрасные, простые глаголы. С ними он умел обращаться куда лучше, чем с вопросами вроде: почему я не умер, сколько крови нужно, чтобы перестало выворачивать кишки от запаха прохожего, и что именно эта сука с ним сделала.

Последний вопрос пришлось оставить при себе. Буквально. Имя Делайлы замкнуло у него в черепе и отказывалось его покидать через рот или даже письменно.

Она запретила. Как? Неизвестно. Зачем? Тоже.

Впрочем, список вещей, которых Томас теперь не знал, рос быстрее списка известных. Питаться оказалось дорого. Контракты пришлось поставить на паузу, а желудок — если это ещё был желудок — никаких пауз признавать не желал. Томас медленно, но верно чувствовал, как рассыпается его понимание о самом себе. Оставался жетон, конфискованный артефакт, голод.

Ну и Шантир — место достаточно чужое, чтобы исчезнуть ненадолго.

***

Томас точно помнил, что окно было закрыто.

Чем дольше незнакомка говорила, тем сильнее Томас подозревал, что либо всё ещё лежит где-нибудь с проломленным черепом, либо Шантир оказался значительно более шантирским, чем его предупреждали. Возможно, здесь действительно было принято вламываться ночью в спальни и сообщать людям, что они нарушили право землевладения, принятое тысячу лет назад каким-нибудь особенно деятельным герцогом. Почему нет. За последний месяц планка для удивления у Грея заметно поднялась.

Двигаться он не мог. Но даже открыть рот, когда он наконец смог это сделать, было ошибкой: голод дёрнулся внутри. До этого просто ныл — мерзко, привычно, почти терпимо. Теперь у него появилось направление.

— Не подходите.

Резко. Слишком резко.

— Пожалуйста. Стойте там.

Вот теперь даже и ничего. Незнакомая женщина в твоей спальне только что пригрозила тебя убить, а ты в ответ попросил её не делать резких движений.

Дипломат, блять.

— Я болен.

Томас закрыл глаза. Идиот. Хотя технически это даже не было ложью.

— В последнее время я не совсем в себе, — поправился он и сглотнул. — Я здесь по работе. Был по работе.

Куртка. Жетон лежал в кармане. Томас чуть повел глазами в её сторону.

— Я детектив Ассоциации. Жетон там. Могу показать. Если у вас есть ко мне официальные претензии, я отвечу на них. На все. Но хорошо бы через Гильдию.

Вот. Ассоциация. Законы. Жалобы. Юрисдикция. Люди, которым платят за то, чтобы разбираться, кто кому наступил на любимую мозоль и сколько теперь за это должен. Нормальный мир. Томас очень скучал по нормальному миру.

— О ваших Традициях я слышу впервые. Что должен был представиться — тоже. Что это чьи-то владения, не знал. И уж точно никто не предупреждал меня о…

Он постарался не закатывать глаза. Возможности мимики были весьма ограничены.

— Праве на Уничтожение.

Даже повторять было неловко.

— Если это местный закон, обычай, право землевладения или какая-нибудь шантирская…

Придурь.

Томас всё-таки успел прикусить язык. Хоть чему-то жизнь его учила.

— …особенность, объясните. Пожалуйста.

Уже второе за сегодня, ух. Это было совсем не его слово - на Каллигаруме его выбили бы из лексикона вместе с зубами.

Но где-то на уровне спинного мозга опасность от незнакомки перебивала привычки.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

На указ не подходить женщина выгибает длинную бровь и демонстративно делает шаг ближе. Услышав добавленное “пожалуйста”, так и быть, останавливается, скрестив руки на груди.
Болен он, как же. Понятная предосторожность, ведь свою чуять в ней он не может. Но Мецкэнетт, кажется, уже достаточно ясно дала понять, о чём ведёт речь, чтобы разыгрывать карту наивности было уместно.

Она слушает его несвязный лепет с возрастающим раздражением, но не перебивает. Как скучно. И дерзко. Или глупо. Хотя это зачастую совсем не “или”.
Принцип “незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение” существует по всему Ядру, а в их сообществе применяются особенно строго, но почему-то всякие идиоты по прежнему считают это отличным оправданием. Как первый день мёртвые, честное слово.

Осознание сложившейся картинки приходит внезапно.

— Ты ещё очень юн, не так ли? Тебя… не обучали? — в её глазах на мгновение проблескивает что-то вроде жалости, которая быстро сменяется обратно на бесстрастное выражение лица.

Это меняет дело, хоть и не в лучшую сторону. Он действительно должен этого не понимать, чтобы так защищаться.
А ведь говорит, что детектив. Для лжи слишком уж специфично. Заинтересовавшись, эльфка без опаски направляется в указанную сторону и без стеснения шарит по чужим карманам, выуживая искомое. Ерунда и конфетки… А вот и правда, жетон. Похож на настоящий, но она и не знает тонкостей отличия подделок.

— И что, детектив, — она щелчком пальца подкидывает гильдейскую побрякушку в воздух и ловит открытой ладонью, — Уже успел расследовать собственную смерть?

Мец прячет значок обратно в его куртку и вновь поворачивается к чужаку. “Т. Грей”, значит.

— Видишь ли, я прекрасно знаю, что ты болен. Я даже знаю, чем, — тон становится ниже и бархатней, — Я знаю про голод. Про неутихающая нужду, которая начинается где-то в животе и свербит в груди, горле и затылке.

Она снова подходит к кровати, но теперь не слишком близко. Если его правда бросили, юнец может быть голоден прямо сейчас. Если он сейчас впадёт в безумие и даст повод себя прирезать, это будет не очень удобно – ей сперва нужно кое-что узнать.

— Кто это с тобой сделал? Сколько ночей прошло? Где это случилось? — её голос смягчается, но это плохое, очень плохое смягчение – обычно так говорят со смертельно больными детьми, прежде чем отвести их родителей в сторону и скорбно сунуть визитку гробовщика, изготавливающего маленькие размеры.

[Томас Грей]

Томас нахмурился. Юн? Ему тридцать четыре. Как для человека с нижних палуб Каллигарума и для хедхантера гильдии — почти старик, ну или очень живучий и удачливый хрен. Впрочем, с недавних пор он и чувствовал себя заново родившимся — Грей плохо представлял, как должны ощущать себя младенцы, но не просто же так они день-деньской во все горло возмущенно орут. Ему и самому хотелось орать.

— Немного.

А что еще с ней было делать? Правда, расследование шло паршиво. Три недели назад Томас назвал бы три недели приличным сроком: за это время можно найти свидетелей, поднять маршруты, проверить связи, несколько раз ошибиться и успеть исправиться. Но их с трудом хватало, чтобы не потерять рассудок — он то и дело навязчиво ускользал, толкаемый в спину практически неутихаемым голодом, который жадно отъедал куски внимания. В последние дни Том несколько раз ловил себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку в заметках и все равно не понимает, что там написано.

Мерзкое чувство.

Но временное.

Он научится. Как и всегда.

Что-то щелкнуло в голове — раз, другой, третий, как шестеренки, встающие в паз. Точность ее слов. Не догадка, не байка, услышанная в космопорте — так может говорить только та, кто сама это чувствовала. Упырица. Или охотница. Или охотница-упырица. Неважно.

Теория с шантирской феодальной придурью стремительно теряла позиции.

— Три недели. Примерно. Лусса-Маар, у меня был контракт.

Произнеся это, он понял, что сказал все, что мог — дальше начиналась темнота, из которой слова приходилось выдирать по одному. Делайла. Де-лай-ла. Намертво зацементировалось внутри и не двигалось ни на дюйм.

Грей прикрыл глаза и заставил себя выровнять дыхание.

— Кто-кто… одна ушлая сука. Она держала контракт, — проговорил он наконец. — Я не могу назвать имя. Не из соображений конфиденциальности — она сказала, что мне нельзя, и теперь у меня не получается. Последние недели только тем и занимался. Ну… за вычетом всего остального. Век живи, век учись…

В горле заклокотал невеселый смешок: теперь, кажется, поговорка обрела буквальный смысл — если он правильно понял то немногое, что Дел успела ему объяснить.

— Умно. Фора ей понадобится.

Это прозвучало ровно, но в голосе просквозила особенная смесь раздражения и почти профессионального восхищения, с какой хороший детектив отмечает чужую грамотную работу, даже если она направлена против него.

— Вряд ли обучение входило в планы, — в голосе появилась какая-то новая интонация, почти обида. — Больше похоже на то, что взяла, что хотела, и выбросила, как одноразовую посуду. Хотя с ее стороны это несколько расточительно. Всегда считал себя прибором посерьезнее. Нгетальский нож, а не пластиковая вилка: контракты вскрывать, глотки резать, бумаги потрошить — я гожусь на многое. Ну или годился. Еще не понял, могу ли я вернуться к работе.

Он попытался по привычке потереть лицо ладонью. Рука дрогнула, налилась свинцом и осталась лежать на одеяле. Пальцы не сжались. Грей выдохнул. Сейчас лучше не дергаться. Будь он свободен, не факт, что сдержался бы, и просить отпустить его — все равно что одновременно дергать тигрицу за усы и спускать себя же с цепи. Пусть уж лучше так.

— Вы пришли меня убить?

Вопрос прозвучал буднично: ни обреченности, ни попытки выторговать себе жизнь — лишь факт, который следовало установить.

— Как? Я успел словить пулю — и хоть бы хны. Значит, обычные способы либо не работают, либо работают не так, как я этого ожидаю. Если отрубить голову, я сдохну?

За три недели это был первый собеседник, который явно знал больше него и при этом в туманной перспективе мог ответить на вопросы. Угроза смерти обстоятельство неприятное, но в работе случались и похуже.

Глупо было бы упускать случай.

— А она?

Следующий вопрос пришел сам собой.

— Со всеми одинаково или есть нюансы? Возраст, питание, группа крови? Может, от первой отрицательной начинаешь дышать огнем, а от второй положительной отрастает хвост и третья сиська на лбу. Я уже не знаю, что считать бредом.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Мецкэнетт вновь выслушивает ответы терпеливо, лишь изредка понимающе кивая или досадливо чему-то хмурясь. Запрет, надо же. Продуманно. Она думает попробовать развязать ему язык гипнозом, но он почти не работает против связи создателя и наследника.

Прорвавшийся в конце поток вопросов вампирша встречает лишь снисходительной улыбкой. Она не собирается на них отвечать, во всяком случае сейчас, но отмечает пытливую скорость ума. Это хорошо.
То, что человечек не скатывается до плача, угроз или мольбы о пощаде — тоже. Ей нравится.

На тот момент эльфийка уже прожила достаточно, чтобы жалкий червячок сострадания к чужой юдоли имел мало веса в принятии решений. Она пришла сюда исполнять свой долг, вот и всё.

— Детектив, — немёртвая улыбается почти уже нежно, — Я действительно пришла убить тебя.

Она немного помолчала, давая ему в полной мере осмыслить услышанное. Большой палец в тонкой перчатке любовно гладит украшенное яблоко на рукояти меча. Это доставило бы ей удовольствие. Ничто так не насыщает, как кровь бессмертных, даже таких молодых.

— Причина, по которой твоя сангвиарх… Та женщина, что несёт ответственность за твоё появление среди нас. Или, по крайней мере должна была. Так вот, причина, по которой она запретила тебе раскрывать её имя и личность, вовсе не в том, что она боится преследования с твоей стороны.
Дело в том, что у неё не было права тебя обращать. Не в этих землях. Правила нашего общества требуют умертвить вас обоих за это преступление.

Она немного лукавит: Лусса-Маар уже не в её юрисдикции, хоть местные кровососы и живут по тем же законам, и гоняться за “ушлой сукой” уже не её задача. Но раз последствие в лице её отпрыска оказалось здесь, с ним разобраться она должна.

— Ты не виноват, знаю. Тебе кажется это несправедливым. Но с ночи своего Обращения ты принадлежишь миру, законы которого сильно отличаются от тех, к которым ты привык. Покуда само наше существование находится под постоянной угрозой, мы не можем себе позволить оставлять такие поступки безнаказанными.

Да, ему действительно сильно не повезло влипнуть во всё это именно на Шантире.

— Формально, я должна привести тебя ко Двору и вынести вопрос о твоей дальнейшей судьбе на общее рассмотрение. Фактически – на этой земле я облечена достаточным объемом власти, чтобы вынести тебе приговор самостоятельно. Наши законы весьма однозначно трактуют исходы таких случаев. Сейчас ты просто обуза. Покинутый создательницей, неумелый, лишний голодный рот. Источник неприятностей, ни перед кем не ответственный. Нет, тебя нельзя просто отпустить или изгнать. Покинув нашу вотчину, ты просто станешь чьей-то чужой головной болью. А это… не по-добрососедски.

Она присела на край его кровати, точно и правда на ложе больного. Заклятие не будет длиться вечно, но пока некромантка ощущала в своих чарах достаточно силы, чтобы позволить себе эту вольность.

— Ты умный мальчик и понимаешь, что я продолжаю говорить с тобой не от большой любви к звуку собственного голоса, а потому что существует “или”.

Мец искренне любит свою родину не только за обретаемый ею здесь статус. Закрытый Шантир удивителен тем, что при всём его лицемерии, понятия традиции, чести и долга здесь действительно всё ещё имеют вес даже в посмертии.
Однако долг перед семьей она всегда ставила выше любого закона. А интересы семьи всегда заставляли посмотреть на ситуацию немного пошире.

— Хоть традиции и недвусмысленны, я считаю, что при исполнении наших законов следует учитывать контекст.
Я считаю, в тебе есть потенциал, уничтожать который сейчас мне кажется неразумным. Поэтому я могу взять тебя под крыло, если ты принесёшь мне клятву верности. Я стану твоим проводником по этой новой… жизни.

Есть у женщин, даже мёртвых, такая вот черта: если мужчина, на которого ты просто так не особо бы и смотрела, вдруг оказывается нужным кому-то ещё, получить его себе вдруг резко становится интереснее.
Мецкэнетт поправляет выбившуюся прядь чёрных волос и надеется, что это действительно хороший ищейка. У неё в арсенале ещё нет такой карты.

— Это непростое решение. Я всё же сильно рискую, если поручусь за тебя. Как твоя покровительница, я буду нести ответственность за тебя и твои действия. Если действия окажутся неразумными… ты за это поплатишься.

Упырица говорит это по-прежнему спокойно, без нарочитой угрозы. Только внимательно всматривалась в лицо прикованного к постели: мелькнёт ли в глазах тот маслянистый отблеск жадной готовности плута пообещать что угодно, лишь бы протянуть лишний день. Или ночь.

— Ты можешь обвинить меня, что это выбор без выбора. Понимаю. Но отныне твоё существование будет во многом более тяжёлым, жестоким и крайне несправедливым. Я с уважением отнесусь к тому, если этим трудностям ты предпочтёшь бесконечную пустоту небытия.

[Томас Грей]

Тяжелым, жестоким и крайне несправедливым.

Напугала ежа голой жопой.

Томас и при жизни не особенно катался как сыр в масле. Его били, в него стреляли, ему врали, им пользовались, а за право легально зарабатывать на всем этом еще пришлось семь лет отгорбатиться. Теперь, значит, добавилась кровь, бессмертие и какие-то Традиции.

Херней больше, херней меньше.

Но в чем эльфийка перед была права: выбор ему предложили паршивый. Умирать Томасу не хотелось — как минимум поэтому все эти недели он ни разу не попытался лишить себя жизни. В координатах Грея не существовало такой развилки, где самоустранение маркировалось бы лучшим исходом.

И дело было не в справедливости или ее отсутствии. Он вообще не считал произошедшее несправедливым. Данность — да, фатум — дважды да. В конце концов, если бы члены Гильдии задумывались о справедливости чуть чаще, чем раз в пятилетку, никакой Ассоциации бы не существовало. Томас был профессионалом и давно распрощался с иллюзиями.

А еще это до странного напоминало старт детективной карьеры. По лицу, несмотря на скованность в теле и специфику ситуации, стремительно растекся скепсис.

В свое время ему уже напиздели. В воспитательных целях, наверное, но сути это не меняло. И вот теперь ему опять объясняли, что можно умереть, а можно согласиться на работу с пока не вполне ясными условиями. Надо же.

Грей посмотрел на край одеяла, собирая услышанное.

Она могла говорить правду. Или половину правды. Или придумать Двор, закон, наказание, собственные полномочия и ту часть, где ее покровительство — единственный способ сохранить ему голову. Откуда ему знать? Еще несколько минут назад он даже не догадывался, что у таких, каким он стал, есть сообщество. Проверить слова эльфийки было примерно так же просто, как свериться с уголовным кодексом страны, о существовании которой тебе сообщили вместе с приговором.

Он попробовал пошевелить пальцами. Ничего — тело все еще не слушалось, будто налитое песком. Значит, оставалось говорить.

— Что такое "клятва верности"?

Грей не собирался себя обманывать: он наверняка играл с огнем — терпение Мец, судя по ее взгляду, не стоило испытывать слишком долго. Но отсутствие хороших вариантов еще не означало отсутствия выбора. Она могла потребовать клятву, могла приставить меч к горлу — право отказа все равно оставалось за ним, пока оставался он сам.

Томас сглотнул. Потом еще раз, уже понимая, что это не помогает: с каждой утекающей секундой думать становилось тяжелее. Женщина сидела слишком близко; взгляд сам собой сполз к ее шее и задержался на тонкой коже, под которой должно было быть то, чего ему сейчас хотелось куда сильнее ответов, условий и, если уж начистоту, собственного достоинства.

Он заставил себя посмотреть выше, на игру тусклого света на металле в ее ушах, но хватило его секунды на три.

Дерьмо.

Наверное, со стороны уже было видно, чего ему стоит весь этот разговор. Внутри давно нашелся ответ куда проще:

Да.

Слово уже вертелось на языке.

Да, конечно. Клятва, верность, покровительство, что угодно. Он подпишет хоть пустой лист, если в конце этого разговора ему дадут крови.

Томас стиснул зубы, снова сглотнул.

Нос. Можно смотреть на ее нос. Переносица, ноздри, блик на коже — прекрасные, совершенно безопасные вещи. Никакой тонкой кожи над сосудом. Ничего, что хотелось бы вскрыть.

Вот и смотри на нос, Грей.

— Я хочу жить. Но… вы сами сказали, что рискуете, поручаясь за меня. Вам вряд ли нужна клятва, которую я не смогу сдержать, а мне — контракт, условия которого я узнаю уже после заключения.

Ну же. Быстрее. Условия. Приказ. Что угодно. Или убей уже наконец.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Наблюдать за детективом было занятно. Мецкэнетт знала немало старейшин, готовых пожертвовать многим, чтобы вернуть то, что они потеряли, а он ещё нет.

Она видела, что желание, обуревавшее его, имело нечеловеческую природу; но то, как оно проявлялось, как он по-привычке ещё дышал и нервно сглатывал, как беспокойно водил глазами, как порывался сквозь паралич сделать ещё какие-то обычные жесты… Всё это привычки жизни, и он делал это естественно. Ещё не начал забывать, каково это – быть живым.

Упырица могла поспорить, иногда Грей всё ещё в моменты волнения прикладывал руку к груди, ожидая ощутить беспокойное биение сердца, или удивлялся, проснувшись, почему на улице ещё темно.

Он ещё не знает, что этим временем нужно наслаждаться. Однажды все эти чудесные мелкие черты начинают ускользать, пропадать, ты теряешь их и только тогда познаёшь, как ценны они были. Она встречала мертвецов достаточно старых, чтобы забыть даже самые простые живые черты – моргание, облизывание губ, отражение эмоций на лице.

Замечала она конечно и то, что в этом состоянии её достаточно просторечные по шантирским меркам изъяснения малость кипятят чужаку мозг.
А ведь тётушка её только неделю назад распекала, что она-де всякий раз, как из Каранты вернётся, так вечно болтает, как шваль подзаборная, аж уши в трубочку сворачиваются. А уши у них длинные, и трубочка получается внушительная.

— Формальность по большей части, — а ещё немного магии, и ей как раз нужно время подумать над формулировкой, — Её мы оставим до завтра.

Терпения ждать, пока всё услышанное пройдёт разные стадии принятия, ей пока хватало.
А ему хватало воли что-то уточнять. Очаровательно.

— О, да-да, дорогуша, сейчас, я как раз прихватила контрактик: сроки, должностные обязанности, форс-мажоры. Там всего страниц сорок двенадцатым кеглем, полистаешь?

Женщина насмешливо фыркнула. Думает просто отделаться?
Хотя эту предосторожность она ценит. Бездумное слепое согласие заставило бы её передумать.
Прикинув что-то, эльфка закатывает рукав; несколько быстрых нажатий – и подставляет ему браслет на предплечье, неудобно вывернув руку. Всё же артефакт предназначен не для угощения третьих лиц.

— Пей, — из открывшегося отверстия выливается отдающая на вкус медью жидкость. Это не сделает его положение менее плачевным, а возможное согласие менее вынужденным, но даже смертники достойны последней трапезы. Некоторые. Пусть и не до отвала.

Подождав, пока юнец не придёт в себя после утоления жажды, остроухая ровно продолжает:

— Я не собираюсь держать тебя на коротком поводке. Ищейкам на привязи не место. Когда сочту, что будешь готов – отправишься вольно жить свою новую жизнь и сам за себя отвечать. В наших общих интересах, чтобы этот момент наступил поскорее.
Мне же пригодятся твои навыки. Мне нет резона поручать тебе то, на что ты не способен, но я ожидаю полного сотрудничества, – короткий смешок, — Прости за грубость, но время от времени я буду тобой пользоваться, а ты мне не будешь отказывать.

Рукав аккуратно возвращается на место, закрывая браслет.

— Ты не будешь обязан мне вечно. Положим, лет десять? — она осеклась, — Тебе, должно быть, такие сроки ещё кажутся долгими, человек? Поверь, они пролетят быстро. Я надеюсь, твоё будущее не ограничится пустым выживанием и служением.

“Если ты столько протянешь”

— Устраивает?

Конечно не устраивает, что за вопрос. Но ничего лучше она ему не предложит.

Может, в полученных под давлением обещаниях мало цены. Наверное, будь эльфка хитрее и искушеннее в ведении переговоров, могла бы вывернуть так, чтобы новообращённый упырь сам предложил ей всё, что имел и умел, встречая согласие слезами радости.
Мец же в свойственной ей прямолинейной и по-своему честной манере смотрит на это иначе. Просто один из множества маленьких уроков. Вампиру надо учиться всякое проглатывать, такова уж не-жизнь.