Шарх, пожалуй, мог быть удовлетворен тем, что Вирокс действительно даже не пытался злоупотребить приглашением, и, если б воспоминание можно было сравнить с помещением, провел свой обыск раздражающе тщательно, до бесцеремонности, но при том границ не нарушил.
Если килерану тяжело далась адаптация к сознанию амальгарха, то Кийтала окончательно вымотала необходимость удерживания образов в том виде, какими их Вирокс смог бы понять. К счастью для хаосита, от него такое же усилие для передачи образов не требовалось — раз Наршерри сумел приспособить свое сознание для него, значит, и обратный пусть сможет проделать, распутав знакомые знакомые визуальные картины в свое трехмерное мироощущение. Нельзя было сказать, что мышление Вирокса было проще — оно было иным. Полноценно зрячему, Лику не приходилось полагаться на выстраивание трехмерной картины происходящего, и в компенсаторные механизмах не было такой потребности. Но это все Вирокс мог рационализировать. Просто не мог в чистом виде воспринимать и понимать, ему нужен был буфер, этакий стабилизатор ощущений одного в допустимый диапазон ощущений второго. Но вот то, что сознание Кийтала было растворено во всем том, что он одновременно постигал, вот этого Вироксу осознать было не дано. Килеран был центром своего собственного мироздания. Его ядром и смыслом, первичной волей, это мир оживал, когда Вирокс его осознавал, и никак иначе. Вот это различие было действительно фундаментальным — для Вирокса. И оттого этот мир и память о нем была неотделима и от части личности ликвидатора — без того представляя собой просто сухую анимированную картинку.
Вирокс сделал глубокий вдох, меняя воздух в легких, и окутал свой разум новым плетением, аккуратно выделяя воспоминание. Одно дело — передать кому-то образ или настроение, другое — остричь воспоминанию корни и не дать, при том, засохнуть. Ему пришлось основательно переворошить воспоминание, сделав его хоть сколько-то обезличенным, объективным, выплетая из него собственный след: внутренний диалог у него практически отсутствовал, зато вязь инстинктов, вспышек-реакций, осмыслений и молниеносных решений составляла немалую часть его памяти. Оставшееся он сложил в воображаемую капсулу, передал усталому Наршерри, резко перерубил связывавшую их нить ментальной энергии и убрал руку от лица эльфа.
Короткий импульс, кажется, добил амальгарха. Вирокс, хотя и сам уже вымотанный, отвел от лица Кийтала волосы, бросил короткий взгляд на лицо эльфа и покачал головой.
— Да тебе уже и нельзя. — он быстро натянул обувь, валявшуюся рядом, поднялся с пола — сам и протянул руку, чтоб помочь встать и эльфу. — Подожду, я же говорил. — бескрылый приподнял уголок рта в ухмылке. — Но не тут. Отдыхай. Свяжись со мной потом, только не рассылай писем. — он прикоснулся к своему виску, имея ввиду, что будет открыт ментальному призыву Кийтала, одновременно просканировав окрестности: где же, он все-таки, находится, — Позовешь — я услышу и отвечу. Дашь координаты — приду. Может, не сразу. Увидимся, Наршерри.
Вирокс не открывал порталов. Он просто исчез в короткой арканной вспышке, и в опустелый контур его тела с тихим хлопком устремился воздух.
***
Над озером уже совсем рассвело. Чтоб взбодриться, килеран еще раз плеснул себе водой ледяной водой в лицо. Мотоцикл стоял, не потревоженный, там же, где был оставлен, и вскоре уже ревел на эстакаде, пока срывающиеся с виндшилда воздушные струи старались сдуть Вирокса из седла. Холодно, впрочем, не было — он же сам из огня. Посеревшая, вновь наполненная грузовиками, без неонового шика, магистраль утратила свое ночное великолепие, и единственная цель, ждавшая его в конце этой дороги — это отдых после чертовски длинной ночи.