— Мне нравится запах. Там, где я вырос, была только сублимированная бурда, — Томас пожал плечами, на секунду задержав жетон в кулаке, чтобы снова возобновить его бег между пальцами. Не стал доставлять Мец удовольствия (или неудовольствия, ему не хотелось проверять, на каком финте её снисходительность к глупостям кончится) подтверждать, что состояние его было усугублено ещё и тем, что он все эти дни действительно весьма честно пытался есть: хоть кусок хлеба, хоть глоток кофе — и после всех этих кусков и глотков корёжило его знатно. Так что вчера и позавчера он просто дышал над кружкой, мучительно долго гонял напиток во рту и сплёвывал в раковину. Это дарило шаткую иллюзию контроля, успокаивало.
Было над чем подумать.
Делайла не вызывала в нём тёплых чувств. Но теперь, когда Ксеф'Хаир сказала, гнева и раздражения он в себе не находил тоже, хотя они явно должны были там быть. И что же: ему будет нужно убить её самому? Томасу не хотелось. Найти — да, вытрясти ответы, найти хоть сколько-нибудь валидную причину «почему я», хотя уже сейчас было яснее ясного: а нипочему. По стечению обстоятельств заказ взял он, по стечению обстоятельств оказался хуже, чем думал о себе, по стечению обстоятельств Делайла торопилась достаточно, чтобы не искать кого-то другого.
Всё, что он помнил из первых дней — что она торопилась. Даже как Ваэлю голову откручивал помнил зыбко — всё было в тумане от момента смерти до, фактически, дня, когда Том остался со своей бедой один на один.
— Вряд ли. Обо мне — точно нет, ничего интересного там не будет. А о…
Грей поморщился. Бессознательно забарабанил пальцами по бедру, сосредотачиваясь.
Но сосредоточиться было не на чем. Имя не шло, а следом за ним не шло почти ничего полезного.
— Нет. Сейчас — ничего.
Позже, возможно, вспомнится. Или найдётся. С находками Томас всегда управлялся лучше, чем с воспоминаниями.
***
Между этим разговором и заявленным «официальным объяснением» уместилось часов двенадцать, но все они слиплись в одни очень длинные сумерки: он спал, просыпался, слушал, как за тонкой стенкой кто-то с кем-то торгуется на языке, которого он не знал, снова спал. Потом за ним пришли.
На допросах он за свою жизнь бывал по обе стороны стола и в нескольких случаях — даже не вполне добровольно. Ни один, однако, не подготовил его к тому, что последовало дальше. К утру бесконечного, как ему казалось, мероприятия Грей окончательно перестал понимать, попал он под следствие, был принят в секту или по недоразумению получил роль в очень старой пьесе, где все остальные знали текст ещё с премьеры. Вся эта вампирская около-высокородная чушь звучала так, будто происходить это должно было с кем-нибудь другим. С людьми с родословными, фамильными склепами и привычкой говорить о проклятиях, глядя вдаль. Томас был мусором с нижних палуб Каллигарума, и семь лет мотаний по Сатине научили Грея работать, жрать и спать где угодно, но своим так нигде и не сделали. Даже смерть, как выяснилось, положения не исправила: теперь он оказался вечным туристом ещё и среди мёртвых.
Поэтому Томас держался старого, проверенного правила: спрашивают — отвечай, не спрашивают — не отсвечивай. По возможности следовало производить впечатление человека немого, незаметного и совершенно не заслуживающего дальнейшего интереса.
Получалось, вероятно, не очень. Но голова осталась на месте и Мецкэнетт, за которой он все время следил краем глаза, выглядела не настолько раздраженной, как могла бы.
Уже почти отпуская, между делом сообщили: лояльность его проверят. Не сегодня. Когда сочтут нужным и как сочтут нужным, потому что слово птенца, сделанного вне правил, само по себе не стоит ничего, а Двор предпочитает знать, чем именно владеет.
Томас вежливо поблагодарил, и примерно в ту же секунду решил, что с Шантира надо сматываться, и лучше бы с этим не затягивать.
Логика была простая и вполне рабочая: пока он живёт у них под боком, проверять его будут так, как удобно им. На расстоянии — только так, как получится. Он даже не собирался рвать связи или кидать концы в воду; прятаться от таких серьезных господ — слишком оптимистично даже для наглухо отбитых. Просто пусть оставляют заявки, как любые другие клиенты: через обычные каналы, с обычными сроками и обычной наценкой за срочность. Он ответит. Возможно, даже приедет.
Остальное, судя по брошенному Мец замечанию, предстояло попытаться наполнить хоть каким-нибудь полезным содержимым. Учить его уму-разуму Ксеф'Хаир явно собиралась лично, и отказываться Томас не видел причин.
Следующие несколько суток он тоже без дела не просидел. Вторая половина статуэтки наконец нашла покупателя и перестала мозолить глаза. Грей не любил эту уродливую хреновину ещё до того, как первой половиной ему проломили голову, а после знакомства с её практическим применением эстетических достоинств у неё определённо не прибавилось. Наличности зато прибавилось, и мир сразу сделался немного приветливее.
К ночи Томас притёрся быстро. Нахкарсис после заката нравился ему больше: холодок на коже, меньше людей под боком, меньше запахов, от которых теперь слишком многое хотелось. Рассвет тоже довольно быстро перестал быть проклятием и сделался сроком — время, к которому нужно закончить дела и оказаться под крышей. Со сроками Грей работать умел.
Далеко отходить от своей арендованной конуры он пока не рисковал. Есть снова хотелось, а выяснять без присмотра Мец, насколько далеко простирается его свежеобретённое самообладание, было откровенно ссыкотно. Она обещала научить его охоте. Томас терпеливо ждал.
Заодно обнаружилось ещё одно преимущество смерти: ничего не делать стало значительно удобнее. Можно было сесть и часов пять вообще не двигаться. Не затекала спина, не ныла шея, не требовали сменить позу колени. При жизни такой фокус ему не удавался.
