Томас нахмурился. Юн? Ему тридцать четыре. Как для человека с нижних палуб Каллигарума и для хедхантера гильдии — почти старик, ну или очень живучий и удачливый хрен. Впрочем, с недавних пор он и чувствовал себя заново родившимся — Грей плохо представлял, как должны ощущать себя младенцы, но не просто же так они день-деньской во все горло возмущенно орут. Ему и самому хотелось орать.
— Немного.
А что еще с ней было делать? Правда, расследование шло паршиво. Три недели назад Томас назвал бы три недели приличным сроком: за это время можно найти свидетелей, поднять маршруты, проверить связи, несколько раз ошибиться и успеть исправиться. Но их с трудом хватало, чтобы не потерять рассудок — он то и дело навязчиво ускользал, толкаемый в спину практически неутихаемым голодом, который жадно отъедал куски внимания. В последние дни Том несколько раз ловил себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку в заметках и все равно не понимает, что там написано.
Мерзкое чувство.
Но временное.
Он научится. Как и всегда.
Что-то щелкнуло в голове — раз, другой, третий, как шестеренки, встающие в паз. Точность ее слов. Не догадка, не байка, услышанная в космопорте — так может говорить только та, кто сама это чувствовала. Упырица. Или охотница. Или охотница-упырица. Неважно.
Теория с шантирской феодальной придурью стремительно теряла позиции.
— Три недели. Примерно. Лусса-Маар, у меня был контракт.
Произнеся это, он понял, что сказал все, что мог — дальше начиналась темнота, из которой слова приходилось выдирать по одному. Делайла. Де-лай-ла. Намертво зацементировалось внутри и не двигалось ни на дюйм.
Грей прикрыл глаза и заставил себя выровнять дыхание.
— Кто-кто… одна ушлая сука. Она держала контракт, — проговорил он наконец. — Я не могу назвать имя. Не из соображений конфиденциальности — она сказала, что мне нельзя, и теперь у меня не получается. Последние недели только тем и занимался. Ну… за вычетом всего остального. Век живи, век учись…
В горле заклокотал невеселый смешок: теперь, кажется, поговорка обрела буквальный смысл — если он правильно понял то немногое, что Дел успела ему объяснить.
— Умно. Фора ей понадобится.
Это прозвучало ровно, но в голосе просквозила особенная смесь раздражения и почти профессионального восхищения, с какой хороший детектив отмечает чужую грамотную работу, даже если она направлена против него.
— Вряд ли обучение входило в планы, — в голосе появилась какая-то новая интонация, почти обида. — Больше похоже на то, что взяла, что хотела, и выбросила, как одноразовую посуду. Хотя с ее стороны это несколько расточительно. Всегда считал себя прибором посерьезнее. Нгетальский нож, а не пластиковая вилка: контракты вскрывать, глотки резать, бумаги потрошить — я гожусь на многое. Ну или годился. Еще не понял, могу ли я вернуться к работе.
Он попытался по привычке потереть лицо ладонью. Рука дрогнула, налилась свинцом и осталась лежать на одеяле. Пальцы не сжались. Грей выдохнул. Сейчас лучше не дергаться. Будь он свободен, не факт, что сдержался бы, и просить отпустить его — все равно что одновременно дергать тигрицу за усы и спускать себя же с цепи. Пусть уж лучше так.
— Вы пришли меня убить?
Вопрос прозвучал буднично: ни обреченности, ни попытки выторговать себе жизнь — лишь факт, который следовало установить.
— Как? Я успел словить пулю — и хоть бы хны. Значит, обычные способы либо не работают, либо работают не так, как я этого ожидаю. Если отрубить голову, я сдохну?
За три недели это был первый собеседник, который явно знал больше него и при этом в туманной перспективе мог ответить на вопросы. Угроза смерти обстоятельство неприятное, но в работе случались и похуже.
Глупо было бы упускать случай.
— А она?
Следующий вопрос пришел сам собой.
— Со всеми одинаково или есть нюансы? Возраст, питание, группа крови? Может, от первой отрицательной начинаешь дышать огнем, а от второй положительной отрастает хвост и третья сиська на лбу. Я уже не знаю, что считать бредом.
