На указ не подходить женщина выгибает длинную бровь и демонстративно делает шаг ближе. Услышав добавленное “пожалуйста”, так и быть, останавливается, скрестив руки на груди.
Болен он, как же. Понятная предосторожность, ведь свою чуять в ней он не может. Но Мецкэнетт, кажется, уже достаточно ясно дала понять, о чём ведёт речь, чтобы разыгрывать карту наивности было уместно.
Она слушает его несвязный лепет с возрастающим раздражением, но не перебивает. Как скучно. И дерзко. Или глупо. Хотя это зачастую совсем не “или”.
Принцип “незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение” существует по всему Ядру, а в их сообществе применяются особенно строго, но почему-то всякие идиоты по прежнему считают это отличным оправданием. Как первый день мёртвые, честное слово.
Осознание сложившейся картинки приходит внезапно.
— Ты ещё очень юн, не так ли? Тебя… не обучали? — в её глазах на мгновение проблескивает что-то вроде жалости, которая быстро сменяется обратно на бесстрастное выражение лица.
Это меняет дело, хоть и не в лучшую сторону. Он действительно должен этого не понимать, чтобы так защищаться.
А ведь говорит, что детектив. Для лжи слишком уж специфично. Заинтересовавшись, эльфка без опаски направляется в указанную сторону и без стеснения шарит по чужим карманам, выуживая искомое. Ерунда и конфетки… А вот и правда, жетон. Похож на настоящий, но она и не знает тонкостей отличия подделок.
— И что, детектив, — она щелчком пальца подкидывает гильдейскую побрякушку в воздух и ловит открытой ладонью, — Уже успел расследовать собственную смерть?
Мец прячет значок обратно в его куртку и вновь поворачивается к чужаку. “Т. Грей”, значит.
— Видишь ли, я прекрасно знаю, что ты болен. Я даже знаю, чем, — тон становится ниже и бархатней, — Я знаю про голод. Про неутихающая нужду, которая начинается где-то в животе и свербит в груди, горле и затылке.
Она снова подходит к кровати, но теперь не слишком близко. Если его правда бросили, юнец может быть голоден прямо сейчас. Если он сейчас впадёт в безумие и даст повод себя прирезать, это будет не очень удобно – ей сперва нужно кое-что узнать.
— Кто это с тобой сделал? Сколько ночей прошло? Где это случилось? — её голос смягчается, но это плохое, очень плохое смягчение – обычно так говорят со смертельно больными детьми, прежде чем отвести их родителей в сторону и скорбно сунуть визитку гробовщика, изготавливающего маленькие размеры.
