Началось всё с кофе. Горячего, дрянного, выплеснутого на собственные штаны, потому что напротив сидела очень красивая женщина, а Томас на секунду забыл, что руки у него всё ещё приделаны к телу и должны что-то делать. Он выругался, отшатнулся, едва не уронил стул. Женщина рассмеялась.
Де-лай-ла.
Имя произносилось легко. Позже выяснилось, что некоторые удобства начинаешь ценить, только когда их отнимут.
Она была красива той разновидностью красоты, после которой мужчина ещё долго убеждает себя, что всё под контролем. Промокал брюки салфеткой, стараясь не смотреть, как она пьёт, но всё равно смотрел: губы на кромке чашки, горло при глотке, ткань на груди при вдохе — как подросток, впервые увидевшим сиськи на голограмме. Ладони взмокли, сердце ухнуло в пах, а всё остальное перестало иметь значение.
Потом.
Сначала Ваэль. Работа прежде удовольствия - одно из правил, благодаря которым Томас до сих пор был жив.
Был.
Ха.
Ха-ха.
Теперь он возвращался мыслями к тому вечеру и понимал: всё пошло по пизде ровно потому, что думал он как раз о ней, а не о работе. Какая унизительная, но тем хуже - правдоподобная мысль. Томас плохо переносил собственные ошибки. Чужие хотя бы можно было презирать.
К настоящему моменту пролитый кофе и стояк на заказчицу казались счастливыми воспоминаниями.
Найти. Догнать. Убить. Прекрасные, простые глаголы. С ними он умел обращаться куда лучше, чем с вопросами вроде: почему я не умер, сколько крови нужно, чтобы перестало выворачивать кишки от запаха прохожего, и что именно эта сука с ним сделала.
Последний вопрос пришлось оставить при себе. Буквально. Имя Делайлы замкнуло у него в черепе и отказывалось его покидать через рот или даже письменно.
Она запретила. Как? Неизвестно. Зачем? Тоже.
Впрочем, список вещей, которых Томас теперь не знал, рос быстрее списка известных. Питаться оказалось дорого. Контракты пришлось поставить на паузу, а желудок — если это ещё был желудок — никаких пауз признавать не желал. Томас медленно, но верно чувствовал, как рассыпается его понимание о самом себе. Оставался жетон, конфискованный артефакт, голод.
Ну и Шантир — место достаточно чужое, чтобы исчезнуть ненадолго.
***
Томас точно помнил, что окно было закрыто.
Чем дольше незнакомка говорила, тем сильнее Томас подозревал, что либо всё ещё лежит где-нибудь с проломленным черепом, либо Шантир оказался значительно более шантирским, чем его предупреждали. Возможно, здесь действительно было принято вламываться ночью в спальни и сообщать людям, что они нарушили право землевладения, принятое тысячу лет назад каким-нибудь особенно деятельным герцогом. Почему нет. За последний месяц планка для удивления у Грея заметно поднялась.
Двигаться он не мог. Но даже открыть рот, когда он наконец смог это сделать, было ошибкой: голод дёрнулся внутри. До этого просто ныл — мерзко, привычно, почти терпимо. Теперь у него появилось направление.
— Не подходите.
Резко. Слишком резко.
— Пожалуйста. Стойте там.
Вот теперь даже и ничего. Незнакомая женщина в твоей спальне только что пригрозила тебя убить, а ты в ответ попросил её не делать резких движений.
Дипломат, блять.
— Я болен.
Томас закрыл глаза. Идиот. Хотя технически это даже не было ложью.
— В последнее время я не совсем в себе, — поправился он и сглотнул. — Я здесь по работе. Был по работе.
Куртка. Жетон лежал в кармане. Томас чуть повел глазами в её сторону.
— Я детектив Ассоциации. Жетон там. Могу показать. Если у вас есть ко мне официальные претензии, я отвечу на них. На все. Но хорошо бы через Гильдию.
Вот. Ассоциация. Законы. Жалобы. Юрисдикция. Люди, которым платят за то, чтобы разбираться, кто кому наступил на любимую мозоль и сколько теперь за это должен. Нормальный мир. Томас очень скучал по нормальному миру.
— О ваших Традициях я слышу впервые. Что должен был представиться — тоже. Что это чьи-то владения, не знал. И уж точно никто не предупреждал меня о…
Он постарался не закатывать глаза. Возможности мимики были весьма ограничены.
— Праве на Уничтожение.
Даже повторять было неловко.
— Если это местный закон, обычай, право землевладения или какая-нибудь шантирская…
Придурь.
Томас всё-таки успел прикусить язык. Хоть чему-то жизнь его учила.
— …особенность, объясните. Пожалуйста.
Уже второе за сегодня, ух. Это было совсем не его слово - на Каллигаруме его выбили бы из лексикона вместе с зубами.
Но где-то на уровне спинного мозга опасность от незнакомки перебивала привычки.
