— А ты, типа, думал, что я тут буду чай с ними пить или в жаб превращу? — беспечно уточняет вампирша, нагнувшись за выпавшей пулей и равнодушно пожимая плечами в ответ на выразательное “блядь”. Когда она наедается, у нее вообще часто бывает на редкость благодушное настроение. Даже серые щеки едва различимо от удовольствия алеют, если в темноте различить.
По разумению некромантки всё было сделано правильно: всё равно бойцы Тэнгу пару “спящих” охранников вероятно без разговоров пристрелят, не разбирая, почему у них температура успела на пару десятых градуса опуститься.
Если подумать, можно было, конечно, и сымитировать их самоубийство, если она верно разобрала интенции духа, из-за которого всё заварилось. Было ещё не поздно: чиркануть по предплечью, пока тела ещё свежие, и оставшейся крови из двоих могло вытечь достаточно для невнимательного взгляда. Конечно, если совсем заморочиться, можно спровадить Вира и прибавить чуток из запасов браслета… или даже банально срыгнуть. Отвратно, но заметать следы - вообще мало подходящее для чистоплюев занятие.
— Хорошо, дай я… — но прежде чем она успевает тоже осмыслить замеченное на экране камер, её грубо утягивают в водоворот портала. Прыжок проделан отлично, раз они телепортировались без сросшихся конечностей или перемешанных кишок, и даже не куда-то в стену, тут ничего не скажешь, но эти хватания за руки с ним нужно обсудить
***
— Что?..
В первое мгновение она и впрямь не поняла, что задумал её визави. И не то чтобы Мец строила из себя наивную невинность.
Просто все вариации горизонтальных отношений, где одной из составляющих предполагалась она, были делом настолько давно минувших дней, что сама мысль об этом давно обходила эту тёмную голову далёкой дорогой.
Поэтому оторопь и смятение, мелькнувшие на лице далеко не свежей уже эльфийки, с неверием следящей за оголяющимся компаньоном, были вполне натуральными.
Потом, конечно, на лице проступили уже немного другие эмоции.
— Серьёзно?
Этот смертный мальчишка вот так вот заставляет её раздеваться?! Её, Мецкэнетт, дочь Эрзаны, патрицию дома Ксеф’Хаир, высокородную шантирскую аристократку?! Её, принявшую первую смерть и переродившуюся в семейном проклятии вампиршу, отжившую уже полдюжины его жизней? Да будь она здесь в полном своём имени, была бы в полном праве отсечь ему язык даже за такую шутку.
Но она не была. И времени на то, чтобы разубеждать голозадого напарника и придумывать что-то получше у неё тоже не было. Её собственный абстрактный план вероятно не включал в себя ничего умнее пары проклятий или эффектного прикидывания уже мёртвыми, но креативность Мецкэнетт никогда не считала своей сильной стороной. Может, поэтому такому абсурдному варианту был смысл довериться?
— С чего бы им… Мы же… А, зараза!
Что-то ещё прошипев себе под нос, упырица, вновь сделав руку нормальной, с недовольным хлебалом принялась быстро стягивать с себя одежду. Нагота - ни своя, ни чужая, - сама по себе её не смущала. Однако перспектива имитировать близость была такой чуждой, давно забытой и бередящей что-то незажившее, что от самой этой идеи делалось странно не по-себе.
Скинув последние портки и сверкнув абсолютно анти-эротичным “я выколю твоему трупу глаза, ебучий приколист, если это не сработает” выражением лица, она послушно ступила под горячую воду и замерла в напряженной растерянности. Не из-за нерешительности, нет. Просто отчаянно вспоминала: как это вообще делается?
В конце концов, частью неизбежной расплаты за бессмертие была бесповоротная физиологическая революция: там, где царствовал Эрос, правил теперь Танатос. Её нервные окончания были давно мертвы и искажены. Память о страсти жила в голове, но попытка вновь её пережить уже почти две сотни лет была равна попытке почесать ампутированную ногу.
Использовать же тело как инструмент манипуляции она привыкла не в пример реже своих собратьев по бессмертию. Считала ниже своего достоинства, да и, признаться, не имела к соблазнению таланта. Приказать “верь, что у нас только что была лучшая ночь в твоей жизни” гораздо проще и гигиеничнее, чем реально имитировать процесс.
Поэтому вспоминать было странно и сложно. Но нужно было попытаться изобразить жизнь. Запрокинув голову и подняв руки, чтобы неловко обвить ими чужие плечи, эльфка позволила себя коснуться. Только мёртвая кожа, касаясь живой, не ощущала ни тепла, ни мягкости - лишь механиески фиксировала давление и вибрацию пульса. Как игра на пианино в перчатках сварщика.
И вряд ли касаться её по-рыбьи холодной оболочки было приятнее. Вероятно, всё же догадавшись, зачем её затащили именно под душ, вамприша прикрыла глаза и сосредоточилась. Только что выжранная кровь тут же пошла в дело, когда она приказывает кровеносным сосудам наполниться, тратя драгоценный ресурс на жалкую имитацию жизни. Мец чувствует, как жидкость непривычно толкается в мёртвых капиллярах - это неприятно, будто под кожей ползают черви. Зато нагревает её гораздо быстрее и естественнее, чем это могла бы сделать вода.
—Вир, — рука, зарывшись в длинные волосы, чуть тянет вниз, заставляя наклонить ухо к её губам — Они здесь всё зачищают. У них дух ушёл в радиал. На части - и во всех подряд подходящих… Я, кажется, видела одного, — нечеловечески острый слух уже различал не столько звук, сколько ещё вибрацию приближающихся быстрых шагов, пока деревянные руки вспоминали, как изображать пылкость, — Им нет резона болтать. Если сразу не убедить, что от твоей простреленной башки будет слишком много мороки…
Шаги слышатся уже ближе, и она замолкает, заставив себя впиться в чужие губы страстным поцелуем. Получается почти натурально, хотя во рту у неё ещё остаётся привкус крови, а прикосновения чужих губ ощущаются скорее как пара кусков сырого мяса.
И только то, что она наелась лишь несколько минут назад, позволяет не концентрироваться на том, что близкая пульсация жилки на его шее куда более волнительна, чем любые касания плоти.